Отрывки из романа. Продолжение.
Яркий свет ударил в его единственный глаз, и прошло полминуты, пока он не пришел в себя и не всмотрелся. И тогда, слегка поддерживаемый под локоть, он ступил вперед, — в своем жалком балахоне, убогий, согбенный, — и здесь оказался в плотном облаке жаркого света, который нагнетали факелы в руках сотен людей.
Тут были мужчины и женщины, самых разных возрастов, национальностей и социального положения, и с ними еще дети, — но все они были равны белыми одеяньями и схожи пламенеющими лицами, которые, при виде этого сгнившего заживо старика, абсолютно тождественно выражали одни и те же чувства: одухотворенность, величайшую благодать, годами намоленное смирение, готовность к любому приказу, и самой смерти.
Блаженной радостью, которая струилась из глаз этих людей, наверно можно было бы наполнить реки святой воды, и виной тому, очевидно, был всего-навсего этот удивительный человек, весь превращенный неумолимым временем в чудом не разлетевшийся пепел. Именно перед ним все это диковинное ночное сборище сейчас же пало ниц и единый вопль безумного счастья вихрем поднялся над поляной, срывая с дубов переспевшие желуди.
Далее произошло и вовсе невероятное. Многие двинулись прямо к старцу — гусиным шагом, на коленях или вовсе ползком на животе, — сбились в кучу, сильно затолкались, потому что каждый старался оказаться первым…
Наконец, кто-то крикнул: «Слово!» — и толпа дружно поддержала: «Слово! Слово!»
Старец стащил с головы капюшон, дополнительно явив пастве множество отборных увечий и вызвав тем общий возглас жалости и умиления, и заговорил:
— Я не знаю, верю ли я в Него. Я даже не знаю, существует ли Он на самом деле. Доказательств не вижу. А если и существует, кто поручится за то, что все не обман лукавый, что зло творимое на земле, не его рук дело? Ибо вижу под его знаменем лишения безмерные, страдания бесконечные, а с ними всеобщее моральное разложение, болезни, кровь, смерть, то есть всеобъемлющее и непобедимое торжество зла! Но зато я верю в себя! Я чувствую в себе силы! Добрые силы! Я питаю этими силами весь мир, и, возможно, от того он еще не пошел ко дну. Имя мое Странник!..
Запись 5
Сильвин поплакал немного в шкафу, прежде чем продолжить.
Эта жирная тетрадь, в которую я сейчас уютно уткнулся, конечно, не подходит для быстротечных пароксизмов прощальной записки. Но неделю назад мне вдруг катастрофически захотелось вести дневник, тем более, что мои максимы давно искали отдушину. Я взял у старого китайца в подземном переходе три толстых тетради в жестком корешке — черную, красную и синюю (знал бы, что понадобиться всего несколько белых листков, — ни за что не стал вгонять свой бюджет в такой дефицит).
Теперь к делу. Я не вижу больше причин расточать реверансы перед этой взбалмошной экзальтированной дамой, припудренной нафталином, — жизнью. Стоит ли ею так дорожить, кой смысл ей поклоняться? Зачем писать ей длинные и пошлые любовные послания, простаивать холодными ночами под ее балконом, вздыхать, грезить, на что-то рассчитывать? Ведь она состоит лишь в том, что исчезает. Нет ничего хуже паршивого существования, в хворях, в бедности, в презрении. В последние годы жизнь напоминает мне бесконечную болезнь, у которой есть лишь один радикальный финал — смерть.
Говорят, что суицид — страшный грех, и Бог, даже при наличии непреодолимых обстоятельств, не примет в свои объятия тех, кто посмел преступить законы бытия. Но разве не грех доводить до самоубийства насмешками, измывательствами, тотально-насильственным вытеснением из этого мира, в чем повинна добрая половина человечества? Их Бог прощает — душегубов, — а меня не простит? Разве это не профанация идеи добра и справедливости?
Сейчас в моде разглагольствования по поводу эвтаназии. О добровольном уходе из жизни человека, страдающего смертельным недугом. Это такое же самоубийство, только с чьей-то помощью. Через двадцать-пятьдесят лет эвтаназия будет принята повсеместно, а вместе с этим, я уверен, смягчит свою позицию и Бог. Мой же случай ничем не отличается: я тоже страдаю и тоже неизлечим, просто мне вряд ли кто-нибудь захочет помочь, поэтому я вынужден все сделать сам.
Я ни разу никого не обманул, не умею сквернословить, не украл и пылинки. Мне не знакомы чревоугодничество и разврат, фарисейство и жажда наживы. Из всех человеческих пороков я знаком только с одним — пороком сердца. Мои помыслы всегда были чисты, я подавал нищим последние копейки, делился со слабым единственным куском хлеба. Я не чувствовал собственной боли, мучительно страдая из-за боли постороннего человека. Я всегда был готов вырвать из своей груди сердце и осветить им путь тем, кто заблудился или заблуждается. Таков я был.
И теперь разве не высшая добродетель с моей стороны, заслуживающая поощрения или, по крайне мере, снисхождения — помочь Дарвину окончательно утвердиться на пьедестале истории: оставить живое в покое, не омрачать больше его взор, устремленный в межпланетное будущее, дать ему спокойно приумножать и приумножаться, не заставляя его тратить время и ресурсы на поддержание пульса хилого невротика?
Что есть мудрость? Верное решение! Разве не мудрость — умереть, когда жить нет сил? Я разгадал тысячи кроссвордов, но не сумел разгадать всего один секрет жизни — как быть счастливым. Конечно, я пытался, но у меня ничего не получилось, потому что я — слизняк, депрессивный изгой, а люди таких ненавидят и стремятся от них избавиться. И довольно об этом.
Время к ночи, а чертов любитель Сильвин из Сильфона еще даже не знает, как умрет. Попробую наставить его на путь истинный. Отметая технологически сложное, например, остановку сердца усилием воли, оставлю для прикладного рассмотрения горячую пятерку общепринятых способов.
Повеситься. Самое первое, что приходит на ум — прославленный дедовский способ, сокративший нашу популяцию не на один миллион особей. Требуется только крюк в потолке, табурет и веревка, которую легко заменит поясной ремень или туго скрученная простыня. Мучиться придется несколько минут, бессмертие наступит вследствие асфиксии. Сначала затуманится сознание, утратится чувствительность, станут угасать рефлексы, остановится дыхание, и, наконец, заключительный аккорд: перестанет биться сердце. Представляется довольно занимательным: если ты, уже наслаждаясь конвульсией, вдруг передумаешь (струсишь или внезапно вспомнишь о чем-то архиважном), ты уже ничего не сможешь поделать, петля тебя ни за что не отпустит. Перед процедурой можно взбодриться: задержать дыхание и терпеть, пока грудь не сдавят приступы удушья. Это гениально, то, что доктор прописал, эталон простоты и результативности, не зря он пользуется такой заразительной популярностью. Но есть досадный недостаток — люстры с крюком в моей комнате нет и никогда не было, есть только лампочка, свисающая с потолка на ветхом проводе.
Выброситься из окна. Два-три судорожных вздоха в свободном парении и мгновенная смерть. Мой восьмой этаж предполагает хороший разгон: v=√2gh, — и звонкий шлепок об асфальт. Но что я буду собою представлять, когда меня найдут? Окрошку на фекалиях? И сколько проклятий пошлют в мой адрес те, кому поручат заняться моей утилизацией? А мне бы хотелось уйти красиво, бледным ангелом трогательно лежать в гробу немым укором всем глянцевым и рациональным, оставшимся по эту сторону.
Погибнуть от электрического тока. Погрузиться в ванну с водой и туда же опустить включенный электрический прибор. Можно прикрыться легендой, что идешь помыться, взять для маскировки полотенце и сменные кальсоны. Но загвоздка в том, что Герман не санкционирует мне прием водных процедур, пока не будет сполна уплачено за проживание.
Отравиться газом. В этом самом урбанистическом и якобы распространенном способе больше голливудского вымысла, чем злободневной правды. Это не так просто, как люди себе воображают, нужны идеальные условия и много времени. Газ на кухне, а там засел мой хозяин, Али-Баба и его сорок пьяных разбойников, но главное: при определенной физической случайности можно не столько отравиться, сколько подорваться, и тогда погибну не только я, но и десятки невиновных людей из соседних квартир, а я этого не переживу.
Перерезать вены. Теоретически возможно и даже любопытно, но настораживает одно обстоятельство. В жизни я встречал множество людей с красноречивыми рубцами на внутренней части запястья — в особенности в одном камерном учреждении, где пришлось лет пять назад по навету родственников освидетельствоваться на психическую вменяемость. Все они резались-резались, по нескольку попыток, но почему-то до конца так и не зарезались, а значит, не так это просто — перерезать себе вены.
Поразмыслив, я решил взять пистолет Германа и застрелиться. Вот где настоящая декомпрессия! Герман, опасаясь каких-то своих недругов, прячет его в прихожей, под трюмо, в обувной коробке, заряженным. Пистолет исправен, в этом я мог убедиться, когда этой весной мой сюзерен с приятелями ездил в лес стрелять белок. Брал и меня, — возил в очень удобном багажном отсеке внедорожника, — заставлял собирать горячие гильзы и нырять в студеную воду озера за уплывшим пивом, но зато потом был так добр ко мне, что на пикнике милостиво позволил за ним доесть.
Жалко только, что подведу Мавра, который мне симпатичен, несмотря на редкий в наших местах цвет его кожи. Потому что коллаборационист Сильвин завтра не явится на свою новую потрясающую работу и не съест замечательный бесплатный завтрак. Но ведь даже если бы я остался жив — это ничего не изменит. Я ни на что не годен в том состоянии, в каком сейчас нахожусь, в каком буду завтра, послезавтра, через неделю, через месяц — уж я-то себя знаю. Еще жалко Германа, которому вместо моей благодарности и долларов за постой достанется неконвертируемый труп с пулей в груди, и в придачу воз неприятностей.
Единственное, что я упустил из виду — это внешний вид своей комнаты. Через час здесь намечается аншлаг: врачи, судмедэксперты, следователи, понятые (скорее всего, будут и женщины, возможно даже очень хорошенькие), а ведь не проветрено, не убрано, не говоря уже о банке с мочой под диваном. Как я буду выглядеть в их глазах, что они обо мне подумают?
Не уверен, что моя эпитафия удалась, но ведь у меня нет в этом жанре никакого опыта…
Что ж, я готов уйти, больше меня ничто не держит. К тому же, смерть искушает меня как последнее приключение. Сегодняшнее счастье помалу возвращается ко мне, потому что я нашел выход. И пусть меня простят, и не осуждают за инакомыслие — этот мир не для меня. Он слишком горек для натурального идиота, я поищу себе что-нибудь послаще, там, за экватором. И я всех прощаю, и ни в чем не виню — этот мир сполна ваш, вы в нем — аборигены.
А уходя, встану над миром с распростертыми объятиями, доставая макушкой Луну, и скажу так громко, что услышат на всех континентах: Я все равно вас всех люблю! Я люблю, люблю эту голубую планету! Я готов омыть ее своими блаженными слезами до девственного блеска! Так будьте же счастливы, и пусть будут счастливы ваши дети и ваши внуки!
Дата
Сильвин из Сильфона
Черная тетрадь
Запись 8
Сроки возвращения Мармеладки давно истекли. Герман по этому поводу, выпучив красные белки, беспрестанно срывался: Я из-под земли ее достану, такую-растакую! — но все понимали, что мятежная Мармеладка не вернется — сбежала, и правильно сделала, тем более после того, как ее подвергли изощренным пыткам, — и что какой бы Герман ни был всемогущий, ему не подвластны такие огромные расстояния и, главное, государственные границы.
Время, как бы ни хотелось, не останавливалось ни на секунду, минул месяц. О Мармеладке если кто-то что-то и знал, то лишь разгульный ветер. По ночам он нашептывал в ухо Сильвина: Я Твой Любовник, а Ты моя Любовница… Думаю о Тебе, поскольку прочее — суета сует…, — а еще временами доносил едва уловимый мармеладный запах.
Думая о Мармеладке, Сильвин испытывал двойственное чувство. С одной стороны, он мысленно умолял ее остаться на родине, не возвращаться в этот ад, который окончательно раздавит и уничтожит ее, и изо всех сил напрягал мозг, надеясь при помощи телепатии донести до нее сквозь географические широты свои думы. Но с другой, он так тосковал в одиночестве и долгая разлука так усилила его страсть, что он бредил лишь одной мимолетной встречей, мечтал пережить еще одно, пусть последнее мгновение светлого истинного счастья, и сразу же умереть, тем более что смерть с некоторых пор его не страшила. И он готов был, не раздумывая, заключить надлежащее соглашение со Старухой… если бы та не была так занята судьбами жителей Сильфона и снизошла бы до подобной скудной сделки.
Итак, великодушный Сильвин разумом не хотел, чтобы Мармеладка объявилась, гуманно понимая, что беспощадный Сильфон ее больше не отпустит — город давно ее дактилоскопировал, она, если хотите, давно уже была его генетической частью. Но гусляр Сильвин, влюбленный до обморока в единственную в своей жизни женщину, пусть и падшую, естественными чувствами жаждал ее возвращения так жарко, дерзко и изощренно, что эти эмоции, в отличие от сознательных желаний, сублимировались в мощные эфирные послания, которым не было преград.
И Мармеладка их услышала…
Но сначала Сильвин совершил очередной промах, который едва не закончился трагедией. Прождав, по его мнению, достаточно времени, он задумал побег. Но не для того, чтобы самому вырваться из лап Германа, а с твердой целью разыскать Мармеладку, пусть даже на ее поиски понадобятся годы. Он еще не знал, как обманет охранников, мониторы, закрытые двери, закованные в решетки окна и высокие заборы, но преисполнился уверенности, что обязательно это сделает.
Вскоре, гуляя в саду в компании профессора-садовода и фантазируя о самых немыслимых способах побега (воздушном шаре, телепортации и прочей свойственной его раздвоенной личности и патологическому воображению чепухе), Сильвин неожиданно заметил, что расстояние между железными прутьями забора в одном месте чуть больше, чем везде. Он весь ушел в свои мысли, так, что даже увлекшийся профессор в недоумении прервал свой скрупулезный рассказ о растительном мире Океании; а на следующий день Сильвин явился к забору один, и подробно рассмотрел всë. Щель была довольно узкой — вот бы стать мальчишкой, — но он рассудил, что у него нет другого выхода, и что, если немного похудеть — десять против одного он сможет в нее пролезть.
Сильвин не ел четыре дня. Четыре дня он изображал перед видеокамерами обжору, которому, что ни положить, хоть тараканье жаркое, — все окажется во всеядном желудке. Голод требовал своего, муки были безграничными, но Сильвин со стойкостью мазохиста с хрустом глодал перед невидимыми объективами куриные ножки и потом незаметно выплевывал густо сдобренную похотливой слюной кашицу в свой бывалый носовой платок. Еда оказывалась в унитазе, Сильвин таял на глазах, а скучающие наблюдатели в секретной комнате с мониторами ничего не замечали; а если что-то странное и бросалось им в глаза — лишь криво ухмылялись и крутили у виска.
Однажды ночью Сильвин придал одеялу на кровати форму спящего под ним человека, вытянул из шкафа свой чудной чемоданчик, который давно был собран, и выбрался на улицу. У забора он в последний раз оглянулся на особняк, ощутил в сердце тоску и чувство детского стыда перед Германом, который, что ни говори, кормил его и заботился о нем, хотя давно уже мог выкинуть на помойку, просунул голову между прутьями забора, вспомнил, как раньше говорили: Если голова проходит — значит, и все тело пройдет, — и попытался пролезть. Довольно быстро он понял, что предположил неверно — тело намертво застряло в коварном заборе, и затем, сколько попыток ни предпринимал — тщетно.
Истекающий потом, заплаканный, ободранный, страдающий от невыносимой боли и буйного страха, Сильвин проторчал между прутьями до самого утра, ощущая себя то исковерканной бабочкой, наколотой на иглу, то чернокнижником, попавшим в лапы инквизиции, желая лишь одного — немедленно умереть, а когда рассвело, сам выпал назад из железных прутьев. Ковыляя и волоча за собой чемодан, он поспешил вернуться во флигель.
Ему повезло — никто ничего не заметил.
Герман рассчитал правильно: она не смогла бросить Сильвина. То ли из-за бедствий, которые ей довелось пережить, у нее замкнуло в голове, то ли подействовала гравитация сердец, которую, согласитесь, не каждому удается вот так вот запросто, одним плевком преодолеть, но однажды она просто выросла у ворот особняка, посреди простуженной слякоти и подозрительного безветрия, под сломанным цветастым зонтиком, в хлипком пальто, тонких колготках и несуразных кроссовках, а через минуту ее уже вталкивали в кабинет Германа, который отнесся к ее появлению, вопреки непристойным предположениям его громил, совершенно индифферентно, даже с некоторой приятельской отдушинкой…
Мармеладка застала Сильвина, колдующего над зубными щетками. В сотый раз за последние дни он, то бормоча что-то себе под нос, то постанывая, то напевая: Милый мой Сильвин! Как дорог ты мне… — трепетно перебирал, словно четки, свою бесценную коллекцию, вновь и вновь вспоминая всю свою жизнь, от первых сознательных поступков до самого печального дня — расставания с Мармеладкой. Для него это были вовсе не пластмассовые изделия разного цвета и качества для личной гигиены, как простоватой девушке показалось со стороны, то были осколки разбитого сердца Сильвина, политые его дремучими слезами. И над ними он истово творил молитву.
Когда изможденную азиатку привели в комнату и захлопнули за ней дверь, Сильвин еще с минуту сидел неподвижно, видимо, не доверяя своему единственному глазу, который мог увидеть не то, что есть, а то, что хочет увидеть, потом ковырнул в носу, вытащил козявку и съел ее.
Мармеладка, все еще трясущаяся от холода, вдруг навзрыд закашлялась, потом настойчиво высморкалась, прочистив самые дальние пазухи носа, тут же улыбнулась, скинула пальто на пол, шагнула к Сильвину, хлопнула несколько раз своими пушистыми ресницами, еще мокрыми после улицы, и безо всяких душещипательных церемоний чмокнула его в пунцовую щеку, будто и не было всех этих месяцев ядовитой разлуки и горчичной неизвестности. Мармеладный запах накатил, голова закружилась, внизу живота задрожало, а девушка тем временем поспешила в ванную комнату и сразу же оттуда раздался ее звонкий голос: Зараза! Знала бы, какая тут ванная — давно бы вернулась! О, боже, какой кайф!
Спустя минуту Сильвин заметил, что дверь, за которой скрылась Мармеладка, осталась незапертой. На ватных ногах он шагнул к ней и настоятельно поскребся — дверь распахнулась. Сильвин украдкой сглотнул набежавшее возбуждение.
Обнаженная Мармеладка, окончательно оттаявшая, откровенно наслаждалась под парными потоками воды. Струи щедро омывали ее чуть опавшую грудь, ее разнеженный животик, так боящейся (по воспоминаниям) щекотки, лакомые ягодицы со складочками внизу и крепкие с бесцветным пушком ноги. С ее кофейной кожи, как и в старые перламутровые времена, можно было слизывать апельсиновый мед.
Мармеладка заметила Сильвина и лаконичным жестом позволила ему не церемониться. Тот расправил крылья и немедля впорхнул, далее сел рядом на жердочку, нахохлившийся, бестолковый, и суетливо зачирикал, привлекая к себе внимание. Непосредственная близость любимой самочки взволновала его необычайно.
Он подался вперед и жадно потянул клювом. Знакомый мармеладный аромат сначала лишь почудился, но потом, когда он старательно отшелушил все сторонние запахи, ворвался в его мозг кипучим благоуханием и навел там беспрецедентное опустошение. Сильвин опьянел.
Потом была намыленная мочалка и десятки самых счастливых в жизни прикосновений…
Только когда Мармеладка выключила воду, Сильвин не сдержал любопытства и незаметно глянул в ее глаза. Он не успел толком чего-либо понять, но суть уловил, и этого оказалось более чем достаточно. Ее голова плавилась от адской боли, боли потери самого близкого существа на свете. Это был умерший ребенок, ее собственный ребенок, о смерти которого она узнала лишь спустя два месяца после несчастья. Она была абсолютно сломлена этой гноящейся болью, вдобавок усиленной чувством собственной вины и непосильными воспоминаниями о безрассудных скитаниях, полных всяких мужчин, которые постоянно овладевали ею, по согласию и без. Так что теперь она была безвольным пудингом, зомби, растением — что-то в трагическом забытьи делала, обслуживая ненавистный, почти никогда ей не принадлежавший организм, но не видела в этом никакого смысла. Сейчас ей было абсолютно все равно, что с ней станется; пожалуй, больше всего на свете она хотела просто умереть.
Сильвин расстроился бы окончательно и бесповоротно, если б не уцепился в последний момент за одно незначительное, но существенное для него обстоятельство. Сквозь всю эту вакханалию погибающего мозга, сквозь необъятные глубины безнадежно инфицированных файлов памяти пробивалась слабым, но напористым светом тонкая нить далекого сияния — теплая и добрая память о нем, о Сильвине. Только этот слабый огонек пока удерживал ее в фарватере здравого смысла и мог при удачном стечении обстоятельств вернуть к жизни.
М а р м е л а д к а. Милый, это твое полотенце?
С и л ь в и н. Полотенце? Бери.
М а р м е л а д к а. Ты меня еще любишь?
С и л ь в и н. В сто крат сильнее, чем прежде!
М а р м е л а д к а. В сто? Получается, что раньше ты меня почти не любил?
С и л ь в и н. С тех пор, как я тебя впервые увидел, истина для меня заключается только в одном: есть только ты!
М а р м е л а д к а. Песня Ветра? Знаешь, а ведь я помню ее наизусть. Сколько раз я шептала эти строки, когда мне было особенно тяжело: Я прощаю Тебе Твои грехи, а сам безгрешен. Покорно и счастливо дарю Тебе свою Любовь…
Не в силах сдержаться, они неуклюже поцеловались. В то же мгновение между их губами болезненно щелкнул разряд статического электричества, и оба неприятно вздрогнули. Это уже случалось, поэтому перед поцелуем Мармеладка всегда брала Сильвина за руку — заземлялась. Но сейчас, после долгого перерыва, они обо всем забыли и поплатились.
С и л ь в и н. Почему ты вернулась?
М а р м е л а д к а. Ты не рад меня видеть?
С и л ь в и н. Что ты? Конечно, рад! Но вряд ли тебе следовало это делать. Ты добровольно вернулась в ад, из которого тебя никогда не отпустят. Ты станешь вечной рабыней Германа!
М а р м е л а д к а. Рабыней? Что ж, я была ею всю жизнь. Каждую минуту своей жизни я кому-то принадлежала. То отцу, который растил меня только с одной целью: выгодно продать в Эмираты, в гарем. То покойному мужу, который заплатил за меня огромный, с его точки зрения, калым, заставлял работать круглые сутки, а еще подкладывал тем, от кого зависел. То Герману… Я сначала не хотела возвращаться. Но когда вернулась в кишлак… Твой дар еще при тебе? Тогда ты уже, наверное, знаешь про моего ребенка. Там все напоминало о нем. А люди…. Откуда-то они прознали, чем я занималась. Они тыкали в меня пальцем, обзывали грязной шлюхой, плевали мне вслед. Несколько раз меня брали силой…
Сильвин вновь заглянул в скорбно заблестевшие глаза Мармеладки и сразу увидел мерзкую сцену: двое молодых мужчин азиатской внешности волокут Мармеладку в овраг и долго изгаляются над нею. Она не сопротивляется, даже помогает, чтобы избежать лишней боли и повреждений, думает лишь об одном: скорее бы все закончилось.
Лицо одного из джигитов Сильвину показалось знакомым. Боже праведный! Да, ведь это тот самый смуглый парень, который катал Мармеладку в ее далеком молочном детстве на смешном ослике, а потом, лет через семь, пылко тискал в яблоневом саду. Первая любовь, с которой ее когда-то разлучили отвратительные местные обычаи и тупые обстоятельства…
М а р м е л а д к а. Все это время я вспоминала о тебе. Жалела тебя и проклинала себя. Кто без меня тебя согреет, утешит, наградит маленькой радостью — возможно, единственной в твоей нелепой жизни. Ведь без меня ты умрешь, думала я, Герман — настоящий иуда, он расправится с тобой из-за того, что я не вернулась. А еще по ночам мне вдруг стало чудиться, что ты разговариваешь со мной. Странно, но это было так явственно, что я несколько раз вставала и включала свет, чтобы убедиться, что нахожусь в комнате одна. В общем, я решила вернуться…
Красная тетрадь
Запись 1
«БуреВестник», «Золотая лихорадка»
Голливуд больше нам не указ. К черту набившие оскомину боевики, с их снятыми под копирку сценариями и утопическими героями, позаимствованными из комиксов! События, разворачивающиеся на улицах нашего города, куда более остросюжетны. Каждый день — ограбления, убийства, кровавые разборки. Шесть трупов заезжих старателей, обнаруженных накануне в одном из номеров гостиницы «Атлантида» — это еще один крутой виток любопытнейшего сериала. Лихо закрученная интрига приводит нас на местный рынок золота, где жесткая конкуренция за розничный сбыт ювелирных изделий достигла наивысшей точки…
…По нашим сведениям, погибшие имели деловые и дружеские контакты с молодой, но весьма агрессивной бандитской группировкой, состоящей из бывших офицеров армейских подразделений специального назначения…
Сантьяго Грин-Грим
Весь город впал в молчаливое ошеломление, когда по местному телеканалу показали трупы шестерых приезжих. Их не били, не пытали, не убивали из пистолетов и автоматов и не распиливали, как обычно, на куски, но все до одного жители Сильфона, благодаря новостям, видели, как в номере лучшей гостиницы города Атлантида заснули навечно на изнеженных диванах с подушечками шесть крепких мужчин, шесть горцев, с обожженными ветром, жарой и холодом лицами. В вещах погибших обнаружили оружие, золотые самородки и немного наркотического порошка.
Журналистских версий было много, потом произвели вскрытие, и над городом зловеще поднялось и угрожающе нависло, притиснув к земле высотки и отбрасывая громадную тень, жуткое слово — ОТРАВЛЕНИЕ. Позже следователям удалось выяснить следующее: когда мужчины ближе к ночи появились в своем номере и, в ожидании заказанного ужина, смотрели в гостиной телевизор, кто-то через вентиляционное отверстие закачал в помещение неизвестного происхождения газ…
Как раз к этому моменту Герман вышел из перманентного запоя, на этот раз посвященного первому заработанному им наличному миллиону, включил телевизор — и его тут же отшвырнуло к стенке и шлепнуло об нее, а на разлинованном морщинами лбу мгновенно выступила роса пота. В отравленных заезжих коммерсантах он узнал тех самых злобных волков, с которыми договорился о поставках дешевого золота, и далее — у него не возникло и тени сомнений, что к убийству причастны столичные, которые каким-то непостижимым образом узнали о задуманной сделке. Герман вздыбился, рвал и метал, бил посуду (я спрятался в шкаф), а затем опомнился и поспешил собрать у себя на кухне свою команду, как они теперь себя заносчиво называли, и провел совещание, которое обозвал мозговым штурмом. (Уж не знаю, что эти каучуконосы и бразильянцы под этой фразой подразумевали со своими прямыми, как взгляд похотливого самца на сочную самочку, извилинами).
Черная тетрадь, в которую я до этого извергал семя своей мысли, как сквозь землю провалилась. Сначала я решил, что ее выкрал Герман, чтобы узнать мои думы, — ведь в отличие от меня, читающего мысли по глазам, для него это единственный способ проникнуть в мой мозг. Я переживал два дня, от страха стал мучительно заикаться, вспоминал построчно, что написал, где мог проколоться, то есть наговорить лишнего, обидеть своего патрона, и уже приготовился пережить еще более страшные побои, чем те, которые пережил. Но на третий день мне удалось без разрешения скользнуть в мозг Германа через его глаза, и я вдруг с удивлением обнаружил, что он не имеет к пропаже тетради никакого отношения.
Тогда я решил посоветоваться с Мармеладкой, которая продолжала делить со мной ложе, ухаживать за мной и поддерживать казарменный порядок в квартире Германа. Я рассказал ей, как дорог мне этот дневник, что он — таинственная и великолепная галерея моих мыслей, все, что у меня есть, не считая пустой глазницы и нескольких гнилых зубов во рту, и пока говорил, мне стало так себя жалко, что я расплакался навзрыд и залил солеными слезами ее смуглые руки. Отчаянная Мармеладка вдруг оттолкнула меня, бросилась в комнату Германа, заснувшего поверх постели с бутылкой пива в руке, и грубо растолкала его. Где его тетрадь? Герман, не разобравшись, наотмашь врезал Мармеладке открытой ладонью по лицу, но потом очухался, в три затяжки выкурил сигарету и неожиданно крепко задумался.
Вскоре он вырос передо мной с пачкой фотографий в руках и попросил внимательно их рассмотреть. Это были снимки его друзей-соратников, которым он всецело доверял, не считая Капитана. Его Герман опасался и старался лишний раз с ним не общаться, и до сих пор скрывал от него то, что все о нем знает, хотя внешне поддерживал с ним старые дружеские отношения. Капитан продолжал заниматься некоторыми делами Германа, втайне сноситься со столичными, и ежедневно ему звонил.
Г е р м а н. Вспомни, ты писал в этой тетради что-нибудь о своих способностях?
С и л ь в и н. Способностях? Да.
Г е р м а н. Тля! Я так и знал, что ты меня подставишь. Кто-то выкрал твою тетрадь и теперь наверняка знает все наши тайны.
С и л ь в и н. Не может быть!
Г е р м а н. Я тебе говорю! Кто-то нас предал. Тот, кто был тогда в заброшенном доме, когда мы договаривались о золоте. Тот, кто часто бывает здесь и сумел прикарманить твой паршивый дневник.
С и л ь в и н. Я писал в нем о той встрече...
Г е р м а н. Ах, ты и это успел! Ну, так вот, знай, из-за тебя, ублюдок, погибли шесть человек.
С и л ь в и н. Моей вины в этом нет.
Г е р м а н. Не будем спорить. Сейчас это не имеет никакого значения. Мне плевать на этих уродов, я достану золото другим способом, дело не в этом. Главное — выяснить, кто ведет двойную игру, иначе нам не прожить и нескольких дней.
С и л ь в и н. Я уже тебе неоднократно говорил, что тебя предает Капитан.
Г е р м а н. Я это знаю. Но он не появлялся у меня дома уже две недели. Значит, не он прикарманил тетрадь. Вопрос: кто? А? Посмотри внимательно на эти фотки.
Я углубился в изучение лиц.
Жизнь часто преподносит нам подобные сюрпризы. Не жди беды от врагов — ее источник обычно значительно ближе, в стане друзей. Не жди предательства от того, кто похож на павиана, кому ты посвящаешь лучшие свои пасквили и кто сам явно не испытывает желания менять тебе подгузники. Ибо будущего или состоявшегося изменщика вычислить не трудно — как правило, это тот, кто ближе всех, кому ты с особой страстью покровительствовал, кому передал свои знания, с кем делился последним, кому всецело доверился и ради кого был готов на любые испытания. Впрочем, если хочешь взрастить плоды по-настоящему преданной дружбы, не путай дикое поле с луна-парком, густо распыляй вокруг себя пестициды, уничтожая на корню всякий пижонский сорняк, а лучше — останься совсем один, потому что все наши беды проистекают от невозможности быть одинокими.
Герман уже пережил шок с Капитаном, но его клюквенной доверчивости не было предела. Вот и сейчас, быстро пролистав фотографии, которые ткнул мне в нос мой ночной кошмар и мои отбитые гениталии, мой целеустремленный магараджа и беспощадный конкистадор, я без промедления обнаружил подкожного клеща: мою тетрадь выкрал Любимчик, которого Герман знал сто лет и имел с ним самые задушевные беседы. Любимчик, как я мысленно его обозначал (безобидный и обаятельный плюшевый медвежонок, к которому каждый с умилением потянется рукой), понимая свою космическую бесталанность и клиническую бесполезность, любил высококлассно лакействовать, официально назывался адъютантом Германа, которому уже давно грезились в отражении зеркала лампасы на штанах, и имел в общих делах вполне съедобный пай. Ранее он ни в чем предосудительном мною замечен не был, как и не страдал клептоманией, но все же поддался на уговоры Капитана и предал своего щедрого товарища и покровителя. Тридцать сребреников выражались в пухлой пачке наличной валюты, но было и одно смягчающее обстоятельство: Любимчика долго запугивали, угрожали расправиться с его семьей. Последнее произвело на него неизгладимое впечатление, несчастный не выдержал и сломался: сначала рассказал все обо мне, так что всем сразу стало ясно, каким образом Герману удается легко преодолевать капканы жесткой конкурентной борьбы, а затем присвоил мой дневник, и он тут же оказался в руках главарей столичных.
Когда я резюмировал Герману результаты своих исследований, зрачки его сузились до точки, а белки вздулись кровью, он готов был меня порвать на миллион клочков. Внезапно схватив меня за нос, сжав двумя пальцами, словно клещами, его чувствительный кончик, он стал мотать меня по комнате — я корчился и кричал, Мармеладка повисла на его руке — но вдруг отпустил и невозмутимо сказал: Что ж, по крайней мере, мы теперь знаем, что произошло. Я пощупал онемевший от боли нос — как ни странно, он еще был на месте.
Без дневника я себя почувствовал так, будто мне ампутировали ноги. Я мыслю, значит, существую. Мыслей так много. Вся голова забита мыслями, они скачут, словно дети на надувном жирафе в парке аттракционов, они мечутся в вихре испанского танца, они возвышенно взмывают и угрожающе пикируют. Они (блестящие дети мои, питаемые парадоксальной логикой моего расстроенного разума) без тетради — точно запертые в презервативе сперматозоиды: все время ищут выход, но не находят — заходятся в предсмертных судорогах, бесплодно таранят головками податливые, но исключительно прочные стенки. Мыслей все больше, исхода нет, в мозги словно заливают чугун, череп раздувается до размеров земного шара, готовый лопнуть и расплескаться по стенкам солнечной системы… Врач однажды предупредил меня, сочувственно отведя глаза, когда я поведал ему то, о чем думаю: Будьте внимательны к своим мыслям, — они начало поступков.
Вскоре мне посчастливилось вспомнить, что тогда я купил не только черную тетрадь — которой лишился — но и красную с синей. Я тут же отыскал ее, схватил карандаш и — о счастье! — полилось, полилось, как будто открыли после долгой профилактики задвижки старого городского водопровода и сотни километров подземных труб в то же мгновение наполнились эхом бегущей струи.
Конечно, впредь я буду еще осторожнее, и самые сокровенные мысли останутся при мне, например, о том, как я люблю Мармеладку…
Синяя тетрадь
Запись 11
Спустя полгода заметно располневший и перенесший на лице пару дорогостоящих и вполне удачных операций Сильвин кушал в десертном кафе в центре Сильфона, о котором в этих записках уже не раз шла речь. Вернее не кушал, а собирался покушать, и, судя по сервировке, очень вкусно и недешево, а второй набор тарелок напротив него говорил о том, что собирался он это сделать вовсе не один. По приборам кузнечиком прыгали солнечные лучики, шумел кондиционер, ласково накатывала джазовая волна.
В помещении не было ни одного посетителя — их просто не пускали, и всего две до обморока напуганных официантки, одна из которых — Алиса в стране чудес. Сильвин знал, что у входа, помимо Цербера, дежурят еще человек десять — мужчины с трапециевидными фигурами и необычной для Сильфона выправкой. Знал он также, что все внутренние помещения кафе от кухни до складских подвалов забиты этими хмурыми парнями, что вообще заведение окружено на три улицы вокруг и контролируется с применением самых совершенных технических средств.
Вскоре появился сотрапезник Сильвина, приехавший на одном из тех свирепых джипов, которые кортежем въехали на улицу и окончательно ее перегородили. Небольшого роста, плотный, одетый почти по домашнему, в солнцезащитных очках, он, раздвинув джазовые импровизации, крепким шагом вошел в помещение, один, оставив всю свою грозную свиту на улице, и лишь упрямо втащил за собой длинный шлейф безусловной гербовой власти.
То был, несомненно, тот самый человек, которого Сильвин прождал здесь без малого четыре часа — президент страны по кличке Титаник. Находясь не на виду, он совершенно естественно не собирался корчить из себя старшего евнуха при демократических институтах, каким рисовался на экране телевизора, азартно торгуя своей героической внешностью, — теперь он был мрачен, даже на что-то зол, и от него за версту веяло диктатором. Он сухо поздоровался и сел напротив оцепеневшего Сильвина, всем своим развязным поведением показывая, что находится в собственной вотчине и перед ним один из его вассалов.
Т и т а н и к. Послушайте, как вас там? У меня нет времени ждать, пока вы меня рассмотрите — не в обезьяннике. Вы принесли, что обещали?
С и л ь в и н. Извините, я больше не буду. Все, что вас интересует, здесь.
Он протянул президенту компакт-диск в прозрачной коробке. Тот недоверчиво принял упаковку, взвесил её в руке, будто определяя количество мегабайтов информации, содержащейся на болванке, и положил перед собой.
Т и т а н и к. Благодарю. Вы уверены, что это именно то, что мне нужно?
С и л ь в и н. Я гарантирую. Вы хотели знать о столичных. Здесь вся их структура, данные на несколько тысяч человек, банковские счета, сведения обо всех последних сделках и финансовых операциях. Кроме этого здесь едва ли не полный перечень всех преступлений, совершенных ими за минувший год. От элементарного рэкета до многомиллиардных махинаций на биржевом рынке. Потом заказные убийства, наркотики, работорговля. Замечу при этом, что деятельность вышеозначенной группы очевидно незаконна, так что, обладая этими файлами, вы при желании проглотите их и даже не поперхнетесь.
Т и т а н и к. Интересно, как вам удалось раздобыть столь щекотливую информацию? Неужели вы действительно обладаете тем даром, который приписывает вам народная молва? Или это какая-то гениальная афера?
С и л ь в и н. Мне не хотелось бы об этом говорить. Возможно, и то и другое. В любом случае, вы получили то, что хотели. Даже значительно больше. Какая разница?
Т и т а н и к. Вы правы... Обедать будем? Или все это тут для красоты?
Сильвин жестом призвал Алису в стране чудес, и та через секунду заискивающе склонилась перед эксклюзивными посетителями…
Как стремительно уходит время — только пятки сверкают! Как неуловимо быстро ускользает из-под носа беспечная юность, уступая горизонт черти чему, — какой-то гнусной гипотенузе, настоянной на горьких разочарованиях и бесконечных заботах! Тикают часики на руке, песчаная струйка безжалостно стекает в нижний сосуд, образуя горку, гаснет взгляд, тупеют чувства, дешевеют доминанты. Твоя былая привлекательность без чародейственной юности вдруг оборачивается очевидными изъянами, и в этом вся драматургия окончательного взросления. Сочный плод, когда-то наполненный феерическим вкусом уже давно надкушен, подвял, а сок в нем забродил. Теперь ты взрослая — собственно к этому всегда и стремилась — но где же твое долгожданное счастье, принцесса? В какие дальние страны оно эмигрировало по подложным документам вместо того, чтобы быть всегда рядом и неустанно чесать тебе за ушком?..
Теперь Алиса была не в меру располневшей, может быть даже на первых месяцах беременности, и заметно подурневшей женщиной, а на ее лице вместо воинственных веснушек кишели коричневые невразумительные пятна, будто она однажды искупалась в грязи и с тех пор не умывалась. Стали заказывать, официантка, заикаясь от волнения, что-то переспросила, и Сильвин к своему и без того немалому огорчению заметил, что зубы у Алисы заметно пожелтели и покривились — хотя, возможно, и всегда были такими, просто он не замечал. Что-то догматически важное, оборвалось внутри него, будто та сложная конструкция, которая поддерживала его самообладание, лишилась самого фундаментального своего компонента. У него резко испортилось настроение.
Алиса в стране чудес удалилась выполнять заказ, а подобревший сюзерен снял в ожидании обещанных блюд солнечные очки, протер носовым платком стекла и водрузил на место. У Сильвина было недостаточно времени, чтобы изучить все содержимое его глаз, но он успел забраться в тот угол его мозга, где хранилась информация о столичных.
Некоторое время назад, крестные отцы, возглавляющие свою многотысячную армию улыбчивых парней, вознамерились захватить трон, усадив на него собственного президента. Из нескольких рассматриваемых кандидатур, среди которых, кстати, был и покойный Артист, они посчитали наиболее подходящим Титаника, который тогда, разумеется, еще не был Титаником, а являлся всего лишь второразрядным министром, подписывающим документы за полпроцента от указанной в нем цифры. Цинизм чиновника, с которым тот разорял страну, его податливость в предвкушении наживы и его крайняя беспринципность, явились теми качествами, которыми, по мнению могущественных мафиози, и должен был обладать будущий глава страны. Быстро с ним сговорившись, столичные вколотили в его раскрут несколько отмытых в Европе хрустящих миллиардов, и вскоре Титаник держал в руке скипетр власти.
Первое время новоиспеченный президент соблюдал договоренности со столичными как отче наш, но спустя год оперился и задумал отбояриться от надоевшей опеки. Почувствовав это, столичные пригрозили ему импичментом, он зло огрызнулся, и началась настоящая война. С одной стороны под разными предлогами кого-то из столичных постоянно арестовывали, а с другой — телевидение, радио и пресса вдруг хором принялись обвинять главу страны во всяческих упущениях, чуть ли не в предательстве интересов народа. Его рейтинг пополз вниз. Тут-то и объявился этот таинственный Странник со своей информацией, предложив купить ее за пять миллиардов…
Впрочем, все это Сильвин и так знал, поскольку тысячу раз разглядывал на телеэкране глаза президента.
Т и т а н и к. Смотри-ка, хоть и не столица, а кормят сносно! Это заведение принадлежит вам?
С и л ь в и н. Нет, просто мне здесь по душе.
Т и т а н и к. Послушайте, Странник! Вы все-таки что-то от меня скрываете. Пять миллиардов конечно очень большие деньги, но мне кажется, ваш замысел, как шоколадное яйцо с игрушкой внутри, два в одном: не только заработать кучу денег, но и чужими руками окончательно расправиться со столичными. Они что, крепко вам насолили? Или вы надеетесь унаследовать после них какие-то криминальные сферы или экономические рынки? Говорите, не бойтесь, я ни кому не скажу. Как говориться, могила!
С и л ь в и н. Мне с ними нечего делить. Они подонки, а я честный человек.
Т и т а н и к. Ой-ли?
С и л ь в и н. Я не совершил ничего плохого.
Т и т а н и к. У меня другая информация. По моим сведениям по вам давно плачет Бастилия.
С и л ь в и н. Вас ввели в заблуждение.
И Сильвин пустился в сложносочиненные объяснения, не забыв упомянуть о своих идеях совершенного мироустройства. Прошел час.
Т и т а н и к. Да, это все очень здорово! Я где-то про это читал… Эй, красавица, повтори-ка двойной экспрессо!.. Но дело в том, что нам до всего этого еще очень далеко. Бюджет хилый, половину его разворовывают сразу, страна погрязла в коррупции и олигархических разборках. Бороться с бедностью абсолютно не на что, да и честно говоря некому — порядочных людей в правительстве по пальцам считаю.
С и л ь в и н. Кто же вам мешает все изменить?
Т и т а н и к. Ха-ха! Думаете это так просто? Если вы действительно тот, за кого себя выдаете, и действительно способны в одиночку сражаться с целыми полчищами циклопов, — приходите работать ко мне. Мы с вами найдем общий язык. Только уговор: вы мой человек и делаете только то, что я скажу! Если предадите — сотру в порошок! Никакие чары не помогут!
С и л ь в и н. Я подумаю.
Т и т а н и к. Подумайте! А я пока изучу ваш диск. Если все точно, в течение месяца я перечислю на указанные вами счета пять миллиардов.
С и л ь в и н. Буду вам благодарен. Все эти деньги пойдут на благие дела.
Т и т а н и к. Надеюсь. Прощайте! И не забудьте о моем предложении.
Вечером, вернувшись к себе, Сильвин почувствовал громадную усталость и какое-то размельчение мозга, смешение в кашу всех мыслей. Он, не раздеваясь, рухнул на кровать и тут же провалился в глубокую шахту, идущую вглубь Земли до самого ядра. Там было все раскалено на миллионы градусов, и он в одно мгновение превратился даже не в уголек — в совершенное ничто.
Проснулся он за полночь, с раздутой головой и белым языком, сходил в туалет, а по пути назад вдруг заметил нечто необычное. Он остановился и задумчиво облизал сухие губы. Сделав шаг назад, Сильвин оказался у зеркала, мимо которого только что проскользнул. Да, вот в чем дело: он не видит в зеркале своего отражения! Может быть он во сне умер и превратился всего лишь в призрак, как Капитан?
Впрочем, утром наваждение прошло, хотя с мозгами по-прежнему было что-то неладное, и все последующие дни Сильвин жил опасением, что сходит с ума. Так с ним уже было однажды.
Титаник тут же воспользовался полученной информацией и по стране прокатилась чудовищная волна репрессий. Члены разгромленного мафиозного клана попрятались на заграничных виллах, побросав собственность, и с тех пор никто о них ничего не слышал. Благодарный электорат по достоинству оценил усилия президента по борьбе с преступной гигакорпорацией, десятилетиями терроризировавшей общество, доставшей всех до печенок. Его рейтинг взлетел до Луны, облетел ее три раза и устремился к Солнцу. Деньги же Титаник не перевел ни через месяц, ни через пять, вообще не перевел, да и не собирался переводить. Ему даже мысль в голову не приходила оплатить услуги этого диковинного калеки, этого шута горохового, этого большого ребенка, этого Странника, которого он как—нибудь, когда посвободней со временем будет, еще возьмет под прицел.
